Наконец Йу подумал, что все уже тут собрались перед ним, кого он пересчитывал каждую ночь и никак не мог счесть; и тогда его обуяла ярость.

Он встал во весь рост со скамьи, хлопнул себя по кожаным штанам и крикнул:

— Ещё больше было бы вашего племени, кабы я, Йу с Морских островов, не настроил вам новых лодок.

Но тут вся толпа всколыхнулась, в воздухе прошумел порыв холодного ветра, и, словно влекомые его дуновением, пустотой зияя из чёрных глазниц, они понеслись на него.

Стон прошёл по толпе, и сквозь зубовный скрежет слышались вздохи, каждый стенал об утраченной жизни.

И тогда Йу в ужасе отчалил от берега и пустился в бегство.

Но парус повис, и Йу очутился на мёртвой воде. На стоячей поверхности повсюду плавали гнилые, набухшие доски — обломки погибших лодок. Все, как одна, они были одинаковой выделки, и все, как одна, потрескались и поломались, все были одинаково склизкие, облепленные клочьями какой-то зеленой мерзости.

Костлявые мёртвые пальцы высовывались из воды и ловили плавучие щепки, но никак не могли уцепиться. Мёртвые руки, мелькнув над водой, опять погружались в пучину.

Тут Йу распустил парус и поплыл. Поплыл, отдавшись на волю ветра.

По временам он озирался и пристально вглядывался в глубину, нет ли погони. Под водой шевелились костлявые руки мертвецов, однажды сквозь туман мелькнула острога, которая метила ему в грудь.

Потом налетел шквал, засвистел в снастях ветер, и лодка понеслась стрелой, рассекая брызжущие пеной крутые волны.

Море окуталось мглой, клочковатый туман носился по ветру, волны позеленели.

Днём Йу разглядел в тумане баклана, всю ночь его оглушали бакланьи крики. Но птица была осторожна и не оставалась подолгу на одном месте. Йу ничего не стал делать, он только следил глазами за нахальной тварью.

Наконец туман рассеялся, и над лодкой закружились и зажужжали стаи чёрных, блестящих мух.

Сияло солнце, и под его ослепительными лучами впереди засверкали снега, далеко покрывавшие берег. Йу вспомнил знакомый мыс, и плоский берег, и место, где можно было пристать.