Он узнал младшего сына по походке. Всегда вот так, весенней грозой, врывается в дом Мартон. Завихрение, а не парень. Слон в посудной лавке, да и только. Ему всегда и везде бывает тесно. Сдвигает со своих мест и то, что покоится там нерушимо годами. Все говорят, что он на редкость красив. Чепуха! И откуда люди взяли? Ничего в Мартоне нет красивого. Худощав, невысокого роста, вертляв, не по годам зелен. Двадцать два ему стукнуло этой весной, а он до сих пор похож на только что распустившийся цветок. Не чувствуется в нем ни мужества, ни силы, которые только и украшают мадьяра. Щеки Мартона тонкокожие, светятся, как у девушки, румянцем. И ресницы тоже не мужские — длинные, пушистые. Волосы мягкие, курчавые. Не сразу расчешешь их и железной гребенкой.

Широко, с ветром и грохотом, распахнулась дверь, и вбежал Мартон.

— Сэрвус, апам! Сэрвус, профессор! А может, тебе приятнее звание поэта?

Дьюла ласково кивнул брату.

— Сэрвус, веселые каблуки! — Шандор толкнул сына в грудь.

На нем грубые, плохо зашнурованные грязные башмаки, порядочно обтрепанные брюки, спортивная куртка вытерта на локтях, в чернильных пятнах; воротничок старой рубашки расстегнут, галстук плохо завязан, съехал набок.

Шандор усмехнулся: «Вот так красота!»

От одежды и обуви Мартона повеяло ненастной улицей, дунайским илом, просмоленным канатом.

— Где ты был? — спросил Шандор. — Рыбачил?

— Баржи на Чепеле разгружал. Измаильские. С оборудованием.

— И на заработанные деньги купил не вино, не хлеб, а розы, — сказал Дьюла.

— Да, купил! — вызывающе ответил Мартон. Он бросил на стол букет темно-красных роз, мокрых от дождя и распространяющих по «Колизею» невидимый душистый дымок. — Где мой дождевик? Кто видел мой дождевик? — Мартон заглядывал за спинку дивана, под кресло, отодвигал стулья.

— Ищи свой плащ там, где ты его оставил, — наставительно пробурчал Шандор, но глаза его оставались улыбчивыми, добрыми.