– Как бы я ни надрывался, из нищеты не вырваться! – причитал он. – Слишком много нахлебников, а подати растут с каждым днем. Коли не эта мелюзга, я бы стал вольным самураем – ронином! И пил бы самое отменное сакэ, но я скован по рукам и ногам!

После пьяных сетований он часто приказывал жене сосчитать, сколько у них осталось денег, и посылал Оцуми или Хиёси купить сакэ. Порой дети бегали в лавку глубокой ночью.

Хиёси изредка давал волю своим чувствам, если отчима не было поблизости. Он плакал, Онака обнимала и утешала его.

– Мама, я хочу уйти из дому и начать работать, – сказал он однажды.

– Пожалуйста, останься с нами. Если бы не ты… – Ее речь заглушили рыдания, но она тут же тщательно стирала со щеки каждую слезинку.

Хиёси не мог спорить с плачущей матерью. Ему хотелось сбежать, но он понимал, что нужно остаться и терпеть бесконечные несчастья и унижения. Он жалел мать, но естественные для его возраста желания играть, есть досыта, учиться, убежать на волю не давали покоя его душе. Злобный норов и тяжелые кулаки Тикуами лишили Хиёси всех радостей детства.

– Поешь дерьма! – пробормотал он, и ярость объяла пламенем его тщедушное тельце.

Раздор между пасынком и отчимом в конце концов стал непереносимым.

– Отдай меня в работники, – сказал Хиёси. – Лучше жить у чужих людей, чем оставаться в этом доме.

Тикуами не возражал:

– Ладно. Иди куда хочешь и объедай кого-нибудь другого. Но в следующий раз, когда тебя вышвырнут за ворота, не смей сюда возвращаться.

Он говорил совершенно серьезно, хотя Хиёси было всего одиннадцать лет. Они спорили на равных, как взрослые, что еще больше повергало Тикуами в бешенство.

Хиёси нанялся в работники в деревенскому красильщику.

– Только болтает, а работать не хочет. Полеживает себе на солнышке и пузо чешет, – сказал один из мастеровых.