— Смотрите!

Когда все поняли, куда надо смотреть, и вгляделись в подернутую дымкой дорогу, те рыцари, что успели уже пришпорить коней, вернулись обратно, а остальные натянули поводья. Маячившее вдалеке черное пятно мало-помалу превратилось во всадника, подобно призраку медленно сгустившемуся из тумана.

— Странствующий рыцарь, — сказал Роберт Лев. — Интересно!

Он уже забыл о своем предложении и, забрав бороду в кулак, пристально всматривался в приближающегося всадника… Который ехал так спокойно и неторопливо, словно был один на дороге и во всем Торнихозе.

— Он спит! — вдруг сказал барон Ильм.

Так оно и было. Когда рыцарь подъехал ближе, стало видно, что он мерно покачивается в седле в такт лошадиным шагам и, благодаря привычке странствующих рыцарей спать, есть и влюбляться, не слезая с коня, спит в седле так же спокойно, как мог бы спать в постели, хотя и с меньшими удобствами.

Любопытство в глазах Роберта Льва сменилось задумчивостью, задумчивость — озорством. Он выпустил свою бороду и обернулся к терпеливо ожидающим спутникам. Те давно уже привыкли к меняющимся через каждые пять минут настроениям графа и преданно таращились на него, как мальчишки — на своего вожака, признанного задиру  и буяна.

— Эй, — негромко проговорил Роберт Лев. — А что, если мы сейчас подшутим над этим ленивцем? Гей, спустите собак! — крикнул он слугам.

И, наверное, шутка закончилась бы плохо для того, над кем собирались подшутить, если бы не вмешался барон Ильм, которому судьба словно предназначила перечить сегодня графу.

— Подождите! — сказал он. — Шутка вряд ли выйдет удачной. Вы знаете, кто это такой?

— Мне плевать, кто он! — заорал граф, сразу переходя от невинного озорства к лютой ярости. — Пусть бы это был сам римский папа или Святой Жорж! И шутки всегда бывают удачны, если шучу я!