Ближайшие к графу люди торопливо тронули коней, освобождая место для возможного поединка… Но хладнокровного северянина трудно было смутить такими выкриками, он попросту договорил то, что хотел сказать:

— Это Кристиан Рэндери, трубадур.

— Рыцарь Рэндери? — переспросил Роберт Лев. — Рыцарь Фата-Морганы? Уберите собак!

Кругом громко загомонили, потому что имя странствующего рыцаря и трубадура Кристиана Рэндери, влюбленного в фею Фата-Моргану, было так же известно повсюду, как и имя Роберта Льва.

У Кристиана Рэндери не было даже крошечного домена, и он жил по всем законам странствующего рыцарства, взбивая дорожную пыль во всех концах страны, но его подвиги были равны подвигам славнейших воинов христианского мира. Многие знатные и богатые владыки желали бы видеть Рэндери своим вассалом, но он предпочитал служить лишь своему мечу и даме своего сердца, которую прославлял песнями столь же знаменитыми, как его победы. И наверняка не одна прекрасная донна чувствовала горькую обиду на строптивого трубадура, предпочитающего воспевать какой-то несуществующий заоблачный мираж, тогда когда на земле есть столько реальных существ, достойных песен и поклонения… Однако ради своей несуществующей дамы рыцарь Рэндери не раз совершал такое, что в душах у многих поселилось сомнение: а может, фея Фата-Моргана куда более осязаемое существо, чем это могло показаться? И рыцари зачастую предпочитали согласиться с осязаемостью миража, чтобы не убедиться в осязаемости меча влюбленного рыцаря.

Дамы же сходились на том, что если фея Фата-Моргана существует, то она, конечно же, отвечает полной благосклонностью своему рыцарю — да и как может быть иначе? Ни одна женщина, будь она призрачная или живая, не смогла бы устоять перед песнями, которые рыцарь Рэндери слагал в честь заоблачной феи Фата-Морганы!

Вот этот знаменитый рыцарь и трубадур и приближался сейчас к Роберту Льву и его отряду.

Роберт Лев отказался от намерения пошутить вовсе не из почтения к боевой славе Кристиана Рэндери — на это он просто не был способен, для него не существовало другой боевой славы, кроме своей собственной, — и лишь отчасти из почтения к его славе трубадура. Просто, судя по всему, у графа опять появилась какая-то шальная идея, и он нетерпеливо привстал на стременах, вглядываясь в этот неожиданный подарок неизменно благосклонной к нему судьбы.