— И вы решили, отец, — перебил его Антуан, — что здесь вы наверняка разбогатеете? Я вас понимаю — ведь и мне пришли в голову те же мысли, когда я проезжал через Турин, Перуджу, Парму и прочие пышные и веселые города.
— Будьте уверены, вам повезет больше, чем мне. Я открыл вам путь к богатству. Сам же я скоро умру. Мне понадобилось пятнадцать лет лишений, коварных козней, изнуряющей душу лжи, мелочных расчетов, чтобы накопить горсть золота. Ну, да из камня не выжмешь ни капли — не вытянешь и пистолей из государя, который не смотрит на женщин, не зарится на чужое добро и хочет быть для подданных отцом и благодетелем…
Антуан в сердцах вскочил, пнул ногой свой табурет и вскричал:
— Так ради этих-то жалких грошей вы вынудили меня покинуть гору святой Женевьевы, промчаться через Шампань, Бургундию, Бресс, Савойю, в снегопад перевалить через Альпы, едва не загнав лошадь…
Он задохнулся от гнева.
Старик не обиделся, а, наоборот, обрадовался, узнавая в сыне свою натуру, свою кровь. Он довольно потер жилистые руки — и вдруг, побледнев, вскочил с кресла с криком:
— Стой, несчастный!
Антуан, заметив, что на столике, рядом с его потрепанной шляпой, в большой вазе богемского хрусталя горкой были уложены виноградные гроздья, выбрал самую большую и красивую из них. Окрик отца остановил его, и он обернулся в ту сторону, где в полумраке виднелся высокий силуэт Пейроля-старшего.
— Что случилось? — спросил молодой человек. А Сезар ласковым голосом объяснил: