Да тут, однако, и сам Фотий позвал его к себе. Не было бы счастья, да несчастье помогло! Сергей, идя к владыке, уже знал, о чем будет речь; князь еще лежал непохороненный, а уже зашевелилась, собираясь, ратная сила. Медленно, как несмазанное колесо, поворачивалось правило государственной политики (уже ускакали в Литву посланные Софьей вестоноши, уже дума на утреннем заседании своем осторожно и с оговорками, но высказалась всё же за Василия).

Фотий сидел в кресле мрачный, как никогда.

– Ты тоже, поди, за Юрия? – вопросил с ходу, едва Сергей взошел во владычную келью. (Фотий, оставаясь с Сергеем с глазу на глаз, не чинился, не чванился, часто говорил с Сергеем по-гречески, на равных, и очень одобрял изучение последним латыни и фряжского говора, предвидя, что то и другое вскоре всяко потребуется от его секретаря. Разговоры об унии Константинополя с Римом шли все упорнее, и судьба Руси, в случае заключения этой унии, повисала в безвестности – о чем Фотий никогда не забывал.)

– Садись! – примолвил Фотий ворчливо, обозрев его насупленным недоверчивым оком.

– Ты-то хоть… – начал, не докончил, уставясь в окно. Громко и радостно чирикали воробьи. Галка с шумом сорвалась с подоконника. Небо над кровлями и куполами Кремника приметно начинало голубеть. Даже сюда, в эту тяжело и пышно убранную келью, проникала весна.

– Ратных действий Юрий ныне не начнет! – высказал Сергей, сразу спрямляя разговор.

– Тако мыслишь?

– Весна! В одночасье рухнут пути, а там и пахать надоть! И сил у Юрия, у одного-то, не достанет. Великие бояре противу, вишь!

– А посад…

– Посад да и простые ратники – за Юрия, – подумав, пожав плечами, высказал Сергей. (Врать не имело смысла.)

– Юрия Патрикеевича одного Василий Дмитрич в думу всадил, дак и то сколь было колготы! Как засел да над кем стал выше – годами разговоры не утихали. Годами! А тут – не всё ли государственное устроенье иначить придет? Попомни мои слова, Сергие, допустим такое – и начнет, яко в Византии, меж набольшими пря