Все по уставу, все по правилу. Фотий, не передохнув, отправляется в храм для торжественного богослужения. А Сергей-Симеон тем часом вглядывается в Юрия, которого знал, видал многажды, но сейчас узрел нечто новое. Или это власть так изменяет людей? Юрий – это ясно – уже ощущает себя великим князем Владимирским, и Федорову становится страшно за своего митрополита, по воле коего до сих пор, на этой тонкой, ускользающей нити, держится ныне завет великого Алексия о прямом, от отца к старшему сыну, престолонаследии в русской земле! Поет хор – мощный, мужской хор, собранный Юрием. Мерцает в пламени свечей и столбах света из каменных окон золото церковных облачений и пышных одежд местной знати. Фотий служит строго, самозабвенно, истово. Служит, собираясь весь к трудному разговору с Юрием. Но вот он выходит из собора. Вся гора, насколько хватает глаз, заполнена народом – неисчислимые толпы крестьян то недвижно стоят, опершись на посохи, то, волнуясь, двигаясь туда и сюда, встречают митрополита с князем. Взопревшие на солнце мужики срывают суконные шапки, кричат неразличимо. И Сергей, с острым интересом взглядывающий то на Фотия, то на князя, слышит, как митрополит с улыбкой, прорезавшей его морщинистый лик, говорит князю Юрию:

– Сыну, не видах столько народа во овчих шерстях! – И Юрий краснеет, поняв насмешку. Одетые в армяки мужики еще далеко не воины, и ему уже хочется приказать, чтобы те немедленно разошлись. Нельзя! Собравшимся галичанам обещано угощение и даровая выпивка от князя, а то и другое только-только начали привозить на гору: разогнать народ, не угостив, соромно! А в теремах, только-только срубленных, с запахом свежего теса, за дубовыми, скатертями крытыми, столами творится пир, и князь угощает митрополита с его спутниками и готовится к беседе, ради которой уведет Фотия к себе, в княжеские покои.

К Юрию подходят:

– Возы довезли, бочки с пивом – тоже!