Ему уже закладывали – не спросясь – сани. Слуги думали, что князь поскачет в Москву, на последний погляд. Иные взглядывали опасливо с новым каким-то уважением. Эти ждали наверняка, что он наследует брату. А он сам?

На крыльце охватил холод февральской промороженной ночи. Крупные голубые звезды роились в вышине. Черноту ночи едва-едва разбавлял намек на еще не близкий рассвет, и в холод ветра вплеталась ледяная сырь близкой весны. Настасья появилась неслышно сзади, заботливо поправила на нем опушенную бобром шапку, застегнула верхнюю костяную пуговицу дорожного охабня

– Едешь в Москву? – вопросила-сказала Настасья, вглядываясь в смутный лик князя, который не ответил ей, только кивнул. «В Москву, к брату!» – высказал про себя и в голос добавил: – С Богом!

Отвел рукою Настасью, отдал несколько распоряжений дружине, ввалился в сани, и холоп тотчас застегнул медвежью полость, оберегая княжеские ноги в тонких цветных сапогах от застуды. Молча вскочили в сани двое молодших (долгих сборов Юрий никогда не любил!). Тронулись. Полозья визжали на подстылом ночном снегу; кони, взметывая комья слежавшегося мороженого снега, несли все быстрей и быстрей, и Юрий, плотнее прикрывая лицо широким меховым воротом, думал, как войдет, как встретит взгляд Василия, уже неотмирный, обезоруженный взгляд, как злобно глянет на него Софья, как встанут неровною чередой собравшиеся у смерти бояре и духовные…

Уже в поприщах, не в тридцати ли верстах от Звенигорода, послышался встречный звяк, гик и топот коней. Ехали к нему. Сани остановились, едва не сцепившись оглоблями.

Посол от митрополита звал Юрия в Москву. На недоуменный взгляд Юрия посыльный боярин произнес:

– Великий князь, Василий Дмитрич, волею Божией, помре!

Юрий молчал.

Кони с хрустом копытами топтали снег. Холод сочился за воротник, предательски заползал под полость.