– Скачи! – наконец вымолвил он. – Я еду следом!
И лишь когда московские сани скрылись в отдалении, затихли скрип саней и топот коня, вымолвил, обращаясь ни к кому и ко всем разом:
– Сворачивай!
И – не понявшему враз вознице, мгновенно вскипев, в голос, страшно:
– Сворачивай. Ну!!! Едем в Галич!
Оглянул скользом. Следовавшие за ним трое саней с добром и справою, конная дружина – все молча поворачивали следом за князем, боле ничего не спросив.
Рубикон был перейден. И дружина, похмурев лицами, так это и поняла, вослед своему князю поскакав в неведомое.
Глава 2
Три свечи у гроба великого князя не могли разогнать мрак большой столовой палаты княжеского дворца. Дьякон, взятый от Успения Богоматери, монотонно читал молитвы на расставание души с телом, глядя прямо перед собой в развернутый «Устав», и звуки его слов падали как капли в колодец, только увеличивая томительную тишину.
Юный княжич, подведенный матерью ко гробу, со страхом приложился к холодному как мрамор челу родителя. Судорожно глянул по сторонам, не ведая, что вершить – заплакать или кинуться прочь, и тотчас был отослан Софьей в вышние горницы под надзор мамок.
Тихо скрипнула дверь – раз, другой, третий. Сдерживая дыхание, стараясь не топотать излиха, собирались бояре, верные из паче всех, те, кто два года назад подписывал духовную грамоту Василия Дмитрича, третью по счету. Маститый рослый Юрий Патрикеевич Гедиминович, сохранивший и в боярстве княжеский титул, Иван Дмитрич Всеволожский – худой, слегка сгорбленный, с пронзительным взором внимательных, все запоминающих глаз, коренастый, невысокий, широкий, как все Акинфичи, Михаил Ондреевич Челедня, хмурый, растерявший уверенность Иван Федорович, сын Федора Кошки, и приближенный покойного князя, сдержанно-внимательный Федор Иванович Сабур из знатного костромского рода Зерновых.
Братья великого князя Андрей и Петр Дмитричи вступили в покой вместе, едва не стеснясь в дверях.