Вскоре следом прибыли рослые сыны Владимира Храброго: Семен и Ярослав Владимировичи.

Горница наполнялась. Каждый вошедший сперва подходил к митрополиту Фотию, кланялся, получив благословение, целовал руки святителя.

Все происходило в полной тишине, лица бояр тонули в сумраке, и только костистое, словно вырезанное из камня лицо великой княгини, склонившейся над гробом, было ярко и резко освещено свечным пламенем, от которого на ее в этот час пугающе старом лице, в морщинах, в западинах щек, лежали черные тени.

Шепотом кто-то успокаивал собравшихся: – За Юрием послано! Акинф Ослябятев поскакал! С минуты на минуту будет!

И вновь тишина. И только капли слов заупокойной молитвы падают и падают в тревожную пустоту и черноту ночи.

Фотий, в клобуке

Он смущенно оглядел палату, подошел к Фотию, потом, помедлив, ко гробу, легко, едва-едва тронув губами ленту разрешающей молитвы на лбу покойного. И тотчас отступил, почти спрятался за спины рослых братьев своих.

Но вот внизу послышался шум, топот шагов, голоса.

– Прибыл? – вопросил кто-то с надеждою в голосе. Но то был Акинф Ослябятев, возовестивший, что князь Юрий сказал: едет вослед…

Ночь текла, струилась, заползала в хоромы, зловещим сумраком окутывая лица собравшихся.

Там, внизу, встреч Юрию, давно помчались, бешеным скоком миновав городские ворота, княжеские вестоноши.

Фотий, недвижно замерший в изножий гроба, мрачнел и вдруг, сведя брови, пристукнул посохом:

– Не едет!

Высказал то, что все уже понимали про себя, но не решались произнести.

Княжеская обмолвка Дмитрия Иваныча Донского – «еже по грехам возьмет Бог моего сына Василия, то…» у всех была в памяти.

Софья глянула. От гроба, голосом раненой лебеди, срываясь на хрип, произнесла:

– Что ж он мыслит, сына у меня нет, наследника? Васильюшки моего?! – Фотий приподнял руку, утешая великую княгиню, не давая ей высказать злых слов, способных отпугнуть бояр и порушить все дело прямого наследования от отца к сыну, некогда введенного властной волей митрополита Алексия.