Этому-то Георгию, познавшему заботу преподобного Феодосия, и собирался поручить своего сына Гюрги Владимир Мономах. В семьях русских князей дядька часто значил больше, чем отец. От отца княжич рожден, а воспитывал его дядька. Георгий Шимонович разумен как никто, такому доверить можно без опаски, несмотря на то что княжич будет далече.

Из Переяславля сначала отправились в Киев – помолиться за успех поездки, а также за будущего князя земли Суздальской. И, конечно, в Печерскую обитель. У церкви Успения Богородицы князь Владимир остановился, разговаривая с каким-то монахом. Братья Гюрги и Андрей сначала терпеливо ждали в стороне, потом принялись беззастенчиво разглядывать монаха. Был тот сухощав, да на Руси в те поры и не бывало толстых монахов, постились честно и часто, жили почти впроголодь, а в Печерской обители еще не забыли наставления преподобных Феодосия и Антония, а потому чревоугодию не были подвержены. Большой открытый лоб и умные серые глаза выдавали в нем постоянную напряженную работу ума. Строгий лик говорил об отсутствии хитрости и любви к корысти.

Наконец отец кивнул сыновьям, подзывая. Уже в церкви Гюрги, оглянувшись на монаха, тихо поинтересовался:

– Кто это?

– Нестор. Разумен, книжен, кажется, все про минувшее знает и помнит. Вернемся из Ростова, скажу игумену свою задумку – чтоб Нестор записал то, что знает. Речь у него хороша, должно, и пишет также…

Помолились, постояли у раки преподобного Феодосия, потом Владимир Мономах обернулся к другой плите:

– Смотри, Гюрги, здесь лежит тот, чей сын будет твоим наставником, так мыслю. Приставлю к тебе, если согласится, Георгия Шимоновича. Конечно, он Суздаль держит, не Ростов, но сильнее него и разумней никого в той земле не ведаю. Да еще такого, чтоб прежде с пользой для нас все делал, а потом для себя.