Еще сказал:

"Через тебя, величайший из пап, Польша имеет Владислава, Владислав Польшу, а ты обладаешь обоими. И ты, при помощи божьей, узришь еще перед своею столицею одичалых львов скандинавских, усмиренных могучею рукою Владислава, узришь перед собою отщепенцев от верховного пастыря и замкнешь их в своей овчарне, ибо вышел на ловитву сын твой, дабы насытить тебя, и голод твой, жаждущий славы наивысшего, утолить, и дабы там обнаружить начало своего царствования, где есть надежда возместить потери, какие понесли небо и церковь..."

"И Цицерон не мог бы сказать лучше", - заметил папа Урбан.

По уже издавна повелось: где Цицерон, там и Катилина! Видел ли кто-нибудь тогда Каталину в лице казацкого писаря Хмеля? Жаль говорить! Ведь разве я сносил бы голову да еще и сидя в самой столице среди ненавистников народа моего и веры моей?

Папа хотел проявить благосклонность к новому польскому королю. Так же, как Владислав к нам. И так же все утонуло в потоках словес.

Назначена была конгрегация из четырех кардиналов, четырех прелатов и четырех каноников. Пять недель искали отцы римские способа, как удовлетворить и можно ли удовлетворить желание короля об успокоении православных. Наконец конгрегация заявила, что римская церковь никогда не может согласиться на возвращение духовной власти тем, которые отлучились от нее или хотят отлучиться. Еще заявила конгрегация, что апостольский престол в этом деле не может молчать и бездействовать (silere aut dissimulare), a должен всячески противодействовать (repugnare et contradicere) домогательствам схизматиков.

Так новый король ограничился только пышными обещаниями, а затем беспомощно развел руками: с одной стороны папа, а с другой - шляхта, монарх бессилен в своих благородных намерениях.