— Догадываюсь, — вспыхнул уязвленный крючкотвор. — Но вы-то, сударь, знаете, где находитесь? Столь непочтительно и в таком поучительном тоне разговариваете. Кто вам дозволил?

— Простите великодушно, — спохватился Ползунов, отодвигаясь от чиновника на должное расстояние, подумав при этом: «Каждый сверчок знай свой шесток». И сказал еще мягче: — Токмо я вас не поучал, а хотел лишь сказать, что сребро это, добытое великими трудами, везли мы по зимнику от Барнаула до Санкт-Петербурга ровно два месяца и шесть ден. А оно здесь, выходит, не шибко нужно…

— Как это не нужно! — возмутился чиновник. — Кто сказал, что не нужно?

— Ваша милость, я об одном вас прошу, — и вовсе утишив голос, почти взмолился Ползунов, — поспособствуйте относительно нашего дела… дабы ценный груз не стоял без пользы.

Последние слова, высказанные столь смиренным и просительным тоном, достали-таки и затронули, должно быть, душу сурового канцеляриста, он сдержанно кашлянул, удивляясь, снял очки и протер носовым платком, снова надел, после чего поднял голову и внимательно посмотрел на унтер-шихтмейстера, заметно смягчаясь:

— Ладно, — кивнул и вовсе почти приветливо. — Приходи послезавтра, — и тут же переиначил, — нет, завтра приходи поране с утра. Может, мне и удастся…

Ползунов вышел из канцелярии не столь обнадеженным, сколь обескураженным — такого приема не ожидал! Конечно, способнее было бы доставить груз прямиком в Петропавловскую крепость да из рук в руки сдать господину Шлаттеру, директору Монетного двора. Но, увы, без ведома управляющего Кабинетом сделать оного невозможно. Во закавыка так закавыка! — сокрушался Ползунов, попав в этот замкнутый круг. Мало надежд возлагал он и на завтрашний визит к уже знакомому чиновнику — и пал духом окончательно. Да и день тому соответствовал, промозглый и пасмурный, тянуло сыростью от Невы.

Ползунов неспешно двигался в сторону кабинетской гостиной.