— «When the hurly-burly's done, when the battle s lost and won!»

— Круглые идиоты! — Джек пожал плечами и отвернулся. — Потом они попадают в лапы к подонкам, и, даже когда их ведут на гильотину, они все еще хотят выяснить, за что, и поднимаются на помост ошарашенные, наивные, но исполненные своего дурацкого достоинства! Дай мне волю, я бы вставил в их зады настоящие ракеты!

— Джек… что вы говорите? — прошептала Исабель. — Мне надо сейчас же вернуться к себе!

Джек поднял брови и оскалил зубы.

— Значит, вежливость вся вышла и романчику конец! Проваливай отсюда, пьяная дура! Ты хоть знаешь, с кем связалась? Хватит ломать комедию! Сейчас ты узнаешь всю подноготную Джека Мэрфи, который восемь лет подряд вывозил грязь на этом пароходе и истратил все свои сбережения, чтобы хоть раз побыть в обществе приличных джентльменов и милых дам!

— Ты… вы… слуга?.. Я… Я поцеловала простого слугу?

— И последнего разбора, моя радость. Вот этими отманикюренными пальчиками я мыл уборные и таскал помои! Что ты на это скажешь?

— Пустите меня!

— Нет, погоди. Мне еще не приходилось встречать такую высокомерную особу, которой не по вкусу любовник-слуга. Ведь всем подавай острые ощущения! Со сколькими уважаемыми дамочками переспал я в каждом рейсе?

— Сеньора Дженкинс! Пожалуйста, ради бога! Помогите мне!

— «И все ж боюсь я, что тебе, кто от природы, — прокаркала в ответ мисс Дженкинс, — молочной незлобливостью вспоен, кратчайший путь не выбрать» — «Макбет».

Джек удержал Исабель за руку.

— А сегодня я получил телеграмму. Что ты на это скажешь?

— Я не знаю… не знаю… какая телеграмма? Ради бога… Ай! Марилу… тетя Аделаида, они…

— Моя мать, моя старенькая мать всю жизнь торговала цветами на улицах Блэкпула, у театров, ну, как в старых мелодрамах, под снегом и дождем… А я взял и просадил все разом на это путешествие. Теперь мне и вино приходится выпрашивать.