— Вы делаете мне больно… Отпустите меня ради всего святого… мой муж…

— Ах, тебе безразлично, что стало с моей матерью? Ты, я вижу, не самая добрая на свете.

— Сеньор, я ничего не понимаю, пустите меня, умоляю вас…

— Сердце. Она погибнет через три месяца, а у меня ни пфеннига, чтобы заплатить за эту окаянную больницу. Я здесь бегаю за тобой, а она…

Джек припал к коленям Исабели и разрыдался.

Исабель вскинула руки, словно хотела призвать демонов, и вдруг опустила их на белокурую голову Джека.

— Джек… сеньор… о боже! Ну что в таких случаях надо делать… ведь я никогда…

Открыв сумку, она вынула платочек и негромко высморкалась.

— «Fair is foul and foul is fair»,

Подумав, Исабель извлекла из сумочки синий бумажник, нашла шариковую ручку и быстро поставила аккуратную подпись на двух чеках. В интернате Святого Сердца ее научили красиво расписываться.

— Сколько вам нужно? — спросила она сухим и усталым голосом. — Двести долларов? Пятьсот? Скажите!

Джек молча замотал головой, и его беззвучные рыдания перешли в протяжный отчаянный стон.

Исабель сунула чеки в карман его пиджака, сняла голову Джека со своих колен так, словно это был хрупкий стеклянный шар, и медленно вышла из бара при полном равнодушии пьяного терцета, который уже расстался с цитатами из Шекспира.

— Дерьмо! — рыгнул Чарли.

Ехидный взгляд Ланселота проводил Исабель до самой двери.

— Тебе бы хорошо сейчас облегчиться, — сказал мистер Гаррисон Битл.

На нем был синий льняной пиджак и белые брюки из тонкого сукна — его любимое сочетание цветов. Он приводил себя в порядок перед зеркалом.

Исабель в это время лежала на кровати под изображением Гваделупской Девы, которую стюард Лавджой прибил простым гвоздем. Она тоже посмотрелась в свое маленькое ручное зеркальце и сморщилась от досады. Потом высунула язык и долго его рассматривала, чувствуя свежий запах одеколона, которым Гарри смочил платок.