— Вспомни, кто был его отец, — отвечал синьор де Кампиреали. — Нам, конечно, нетрудно уехать в Рим на полгода, в течение которых Бранчифорте исчезнет. Но кто поручится, что у его отца, который, несмотря на все свои преступления, был храбр и великодушен до такой степени, что, обогатив многих из своих солдат, сам остался бедняком, — кто поручится, что у него не осталось друзей в войсках герцога Монте-Мариано или в отряде Колонны, которые часто располагаются лагерем в Фаджольском лесу, на расстоянии полулье от нас? В таком случае все мы будем убиты без пощады — ты, я и с нами, быть может, твоя несчастная мать.

Эти часто повторяющиеся разговоры между отцом и сыном не оставались тайной для Виттории Караффа, матери Елены, и приводили ее в отчаяние. В результате этих совещаний между Фабио и его отцом было решено, что честь не позволяет им более сносить распространяемые о них в Альбано толки. Так как из соображений осторожности нельзя было убить молодого Бранчифорте, который с каждым днем становился все смелее и, одетый теперь в роскошную одежду, простирал свою дерзость до того, что в общественных местах заговаривал с Фабио или с самим синьором де Кампиреали, то оставалось принять одно из двух решений или, пожалуй, оба вместе: нужно было всю семью перевезти в Рим, а Елену поместить в монастырь Визитационе в Кастро, где она должна была оставаться, пока ей не подыщут подходящего жениха.

Елена никогда не говорила с матерью о своей любви; мать и дочь питали нежную привязанность друг к другу, они постоянно бывали вместе, и, однако, между ними не было сказано ни одного слова на тему, почти одинаково волновавшую их обеих. В первый раз они заговорили о деле, которое едва ли не целиком занимало все их мысли, когда мать рассказала дочери о предполагаемом переезде семьи в Рим и о том, что Елену собираются снова отправить на несколько лет в монастырь Кастро.

Этот разговор был явной неосторожностью со стороны Виттории Караффа, и он может быть объяснен только безумной любовью, которую она питала к дочери.