Джулио нашел способ проникнуть в монастырь; как видно по одному намеку, содержащемуся в этих письмах, он переоделся в женское платье. Елена приняла его, но только у решетки окна нижнего этажа, выходящего в сад. К своему чрезвычайному огорчению, Джулио убедился, что эта девушка, раньше столь нежная и даже страстная, вела себя с ним почти как чужая; в ее обращении с ним сквозила теперь вежливость. Она допустила его в сад только потому, что чувствовала себя связанной клятвою. Свидание было кратким; через несколько минут гордость Джулио, уязвленная событиями последних двух недель, взяла верх над его глубокой скорбью. «Я вижу перед собой, — подумал он, — лишь тень той Елены, которая в Альбано поклялась быть моей навеки».

Главной заботой Джулио было скрыть слезы, которые обильно текли по его лицу в ответ на вежливые фразы Елены. Когда она кончила говорить, объяснив происшедшую в ней столь естественную, по ее словам, перемену смертью брата, Джулио заговорил медленно, отчеканивая слова:

— Вы не сдержали вашей клятвы, вы не принимаете меня в саду и не стоите передо мною на коленях, как было тогда, когда мы услышали доносившийся с Монте-Кави вечерний благовест. Забудьте вашу клятву, если можете; что касается меня, я ничего не забываю. Да хранит вас господь!

С этими словами Джулио отошел от закрытого решеткой окна, у которого мог оставаться еще около часа. Кто сказал бы минутой раньше, что он добровольно сократит столь страстно ожидаемое свидание! От этой жертвы сердце его разрывалось на части, но он подумал, что заслужил бы презрение самой Елены, если бы ответил на ее холодную вежливость иначе, чем оставив ее наедине с ее совестью.

Солнце еще не взошло, когда Джулио вышел из монастыря. Он тотчас же вскочил на коня и приказал своим солдатам ждать его неделю в Кастро, а затем вернуться в лес. Он был в отчаянии. Сначала он поехал по направлению к Риму. «Увы! Я удаляюсь от нее, — повторял он ежеминутно, — Увы! Мы стали чужими друг другу. Фабио, о как ты отомщен!»