То, что я вам сказал, — единственный выход, который может устроить нашу судьбу; если вы не согласны, расстанемся сразу же, сейчас и навсегда. Я уеду, оплакивая свою ошибку. Я доверился вашему честному слову, но вы преступили самую священную клятву, и я надеюсь, что презрение, которое должно во мне вызвать ваше легкомыслие, излечит меня рано или поздно от любви, уже давно составляющей несчастье моей жизни.

Елена залилась слезами.

— Боже мой! — воскликнула она. — Какой это будет ужас для моей матери!

Все же она в конце концов согласилась на его требование.

— Однако, — добавила она, — нас могут встретить, когда мы будем выходить из монастыря или возвращаться. Подумайте, какой это будет скандал, в каком положении очутится моя мать; дождемся ее отъезда; она уедет через несколько дней.

— Вы добились того, что я стал сомневаться в самом священном и дорогом для меня — в вашем слове. Либо мы обвенчаемся завтра вечером, либо мы сейчас видимся с вами последний раз на земле.

Бедная Елена могла ответить только слезами; особенно ужасал ее решительный и суровый тон Джулио. Действительно ли она заслужила его презрение? Она не узнавала в нем прежнего возлюбленного, нежного и покорного. Наконец она согласилась на все, чего он от нее требовал. Джулио ушел. С этой минуты Елена стала ждать следующей ночи, раздираемая ужасными сомнениями. Если бы она готовилась к верной смерти, то и тогда ее страдания не были бы так ужасны: она могла бы найти утешение в мысли о любви Джулио и в нежной привязанности к ней матери. Остаток ночи Елена провела в смятении, то принимая, то отвергая самые различные решения. Были минуты, когда она готова была во всем признаться матери. На следующий день, придя к синьоре Кампиреали, она была так бледна, что та, забыв свои благоразумные решения, бросилась к дочери.

— Что с тобой, боже великий? — воскликнула она. — Скажи, что ты сделала или что собираешься сделать? Если бы ты вонзила мне в сердце кинжал, я страдала бы меньше, чем от жестокого молчания, которое ты упорно хранишь!