Когда Мариэтта рассказала ей об ужасной ране Джулио, из которой ручьями текла кровь, ее отчаянию не было границ. Елена презирала себя за свою трусость и малодушие. «Я имела слабость сказать одно лишь слово матери, и вот уже пролилась кровь Джулио; он мог бы потерять жизнь во время этого нападения, где во всем блеске проявилось его мужество».

Bravi, допущенные в приемную монастыря, рассказывали жадно слушавшим их монахиням, что в жизни своей они не были свидетелями такой храбрости, какую проявил переодетый гонцом молодой человек, руководивший действиями разбойников. Если все слушали эти рассказы с живейшим интересом, то легко себе представить, с каким страстным любопытством расспрашивала этих bravi о молодом атамане разбойников Елена. Под впечатлением подробных рассказов этих солдат и обоих садовников, весьма беспристрастных свидетелей, ей начало казаться, что она больше не любит свою мать. Между двумя женщинами, так нежно привязанными друг к другу еще накануне этой битвы, произошло резкое объяснение; синьора де Кампиреали была возмущена тем, что Елена приняла букет, замаранный кровью, и не расставалась с ним ни на минуту.

— Брось эти цветы, запачканные кровью!

— Я виновница того, что пролилась эта благородная кровь, я, имевшая слабость сказать вам одно лишнее слово.

— Вы еще любите убийцу вашего брата?

— Я люблю своего супруга, на которого, к моему величайшему горю, напал мой брат.

После этого объяснения, в течение трех дней, которые синьора Кампиреали еще оставалась в монастыре, она не обменялась со своей дочерью ни единым словом.

На другой день после ее отъезда Елена в сопровождении Мариэтты бежала из монастыря, воспользовавшись суматохой, вызванной тем, что в монастырском дворе у самых ворот работали каменщики, возводившие добавочные стены вокруг сада. Обе девушки переоделись рабочими. Но горожане установили сильные караулы у ворот города; беглянкам удалось выйти лишь с большим трудом.