Солнце наконец зашло, и птичий гвалт стих; ландшафт был все еще виден как днем – сады и красные крыши среди деревьев, лесистые холмы, а вдали – предгорья и глетчеры; кругом царила умиротворенность, деревенская тишь, праздничное ощущение счастья, Божьей благодати и всемирной гармонии.

Трудное детство было у него, рассказывал Трапс, меж тем как Симона меняла тарелки и водружала на стол огромное дымящееся блюдо – шампиньоны в сметане с вином. Его отец был фабричный рабочий, пролетарий, поддавшийся идеям Маркса и Энгельса, озлобленный, мрачный человек, который никогда не заботился о своем единственном ребенке; мать-прачка рано состарилась.

– Учиться мне пришлось только в восьмилетке, только в ней, – горестно поведал он со слезами на глазах, жалея себя за невезучее прошлое, и поднял бокал, в который было уже налито «резерв де марешо».

– Оригинально, – молвил прокурор, – оригинально. Только восьмилетка. Значит, пробились собственными силами, уважаемый?

– Вот именно, – воодушевился Трапс, подогретый «марешо», окрыленный дружеским вниманием и очарованный зрелищем мира Божьего за окнами. – Вот именно. Еще десять лет назад я торговал вразнос и таскался с чемоданом из дома в дом. Тяжкая работа, ходишь как бродяга, ночуешь где-нибудь в копне сена или в сомнительной ночлежке. С самых низов пришлось начинать, с самых низов. А теперь… если б вы видели мой текущий счет в банке, господа! Не хочу хвалиться, но есть ли у кого-нибудь из вас «студебекер»?

– Будьте осторожнее, – шепнул обеспокоенно защитник.

– Как же это вам удалось? – поинтересовался прокурор.

– Будьте внимательнее и меньше болтайте, – напомнил защитник.

– Я сейчас единственный полномочный представитель фирмы «Гефестон» в Европе, – заявил Трапс и обвел всех торжествующим взглядом. – Только Испания и Балканы в других руках.