Вэльвунэ вносит утреннюю еду – мороженое мясо, куски прессованного квашенного с осени листа – и все это раскладывает на деревянном блюде – кэмэны. Тем временем вскипает чайник.
– Подвинься к еде, не притворяйся, – говорит Кавье. – Вижу, что не спишь, веки дрожат.
Айвангу чувствует, как краска заливает лицо. Он переворачивается на другой бок и неправдоподобно усердно храпит.
Кавье подло хихикает, ему вторит Вэльвунэ. От ярости Айвангу готов сбросить с себя меховое одеяло и вскочить, Но ноги… Они теперь у него черные, чужие… Кто это щекочет лицо? Волосы оленьего одеяла или теплые слезы бессилия и отчаяния? Айвангу беззвучно плачет.
– Помрет, это я точно знаю, – говорит Кавье с плотно набитым ртом… – Когда такая чернота – значит, почернела кровь, негодная для жизни стала.
– Неужто нет никакого спасения? – с притворным ужасом спрашивает Вэльвунэ.
– Только отрезать ноги, – спокойно отвечает Кавье. – В Нуукэне эскимос живет. Отморозил ноги, кровь испортилась, стала к сердцу подбираться, он взял да и обрезал почерневшие пальцы вместе с испорченной кровью и отдал сожрать собакам.
– Кыкэ вынэ вай! – теперь уже по-настоящему ужасается Вэльвунэ. – Так сам и отрезал?
– Я не видел, как он это делал, а самого Кикмисука знаю. Безногий ползает, – говорит Кавье, с хрустом разгрызая мерзлый кусок мяса.
– Бедняга! Вот жена у него несчастная! – причитает Вэльвунэ, искоса поглядывая на Раулену.
– Жена от него ушла. Как жить с обломком человека? – продолжает Кавье. – Теперь Кикмисук сказочки рассказывает, на потеху людям служит. Жалкая судьба!
Айвангу глубоко зарывается в шкуры, но вздрагивающие плечи выдают его плач. Раулена накидывает на него еще одну шкуру. Обессиленный бессонной ночью, он погружается в тяжелый сон, часто просыпаясь от страшных сновидений.
Айвангу проснулся как от толчка. В пологе никого не было – горел только жирник да в отдушину для свежего воздуха гляделся синий зимний день. Айвангу насторожился. Раулена что-то говорила матери. Опять о нем.