Сэйвытэгин глянул искоса на сына.

– Замерз?

– Холодно, – проговорил онемевшими губами Айвангу.

– Сейчас погреемся. – Сэйвытэгин воткнул остол между копыльев и притормозил нарту.

Собаки тут же скрючились и прилегли, зарыв морды в шерсть на животе.

Сэйвытэгин пошарил за пазухой и достал флягу со спиртом. Он дал отхлебнуть сыну, потом сам приложился к горлышку, ухватив его своими толстыми губами, и долго сосал икая. Спирт разлил по телу горячую волну и затуманил мозг.

– Вот стал ты безногим человеком, теперь все дело в том, сколько тебе отрежут. А ходить тебе уже не придется. – Отец говорил глухо, пряча глаза в сторону. – Калека. Беспомощный человек, даром что такой молодой… Всю жизнь – тоска себе и горе близким людям.

От спирта, что ли, так горит в глотке? Айвангу откашлялся.

– Знаю, что ты мне хочешь сказать. Чтобы я сам ушел из жизни? Отец, скажи прямо – может быть, так будет лучше?

– В старину у нашего народа водилось: не может человек добывать пищу – одряхлел либо ноги, руки потерял, – сам решает, как ему быть. Никто ему ничего не советует. А сейчас другие времена. Советская власть называется. Может, она против такого обычая?

– Если власть справедливая, как она может быть против правильного обычая?

– Нынче много непонятного, – вздохнул Сэйвытэгин. – Вот меня назвали коммунистом и красную книжку с лицом Ленина дали, а что изменилось в моей жизни? Разве что много думать стал, а мысли, знаешь, мешают на охоте, отвлекают от нее…

Айвангу молчал. На сердце было тяжело, как будто живой, трепещущий мускул придавили камнем. Он смотрел на убегающий, едва видимый след на твердом насте и думал о будущем. Он видел себя безногим калекой, волочащим свое тело по улице Тэпкэна. Вокруг бегают ребятишки и дразнят его. Нет, лучше уйти из жизни, как делали предки, чтобы не быть в тягость живым и здоровым…