– Как погода? – спрашивал он Гальгану.

– Отличная, – по-русски отвечала она.

– Говори со мной по-настоящему, по-нашему, – просил ее Айвангу.

– Нехорошо будет, – уже по-чукотски отвечала она. – Твой сосед может обидеться, ведь он не понимает нашего разговора.

– Понимаю, – на ломаном, но вполне разборчивом чукотском языке вступал в беседу Конников.

Гальгана притворно ахала и стыдливо прикрывала лицо рукавом белого халата. Такую наивную игру она проделывала каждое утро. Поправляя постели, она невольно прикасалась к Айвангу своим упругим, как у сивуча, телом. Айвангу отворачивался от нее и вспоминал прохладные, гладкие плечи Раулены, ее горячее дыхание.

После завтрака Айвангу и Конников читали. День тянулся удивительно медленно. Часов у них не было, и они то и дело спрашивали время у дежурной медсестры. Клавдия Павловна ворчала:

– Ведь только пять минут прошло!

Потом им в палату поставили будильник. Большой зеленый будильник с блестящей шляпкой – звонком. Первое время Айвангу подозревал, что он испорченный, – так медленно двигались стрелки. Он сказал об этом Моховцеву. Доктор вынул свои карманные часы, ногтем открыл крышку, поглядел на них, потом на будильник и спокойным голосом произнес:

– Будильник спешит.

Он отвел стрелки на десять минут назад, и Айвангу совсем стало грустно.

Когда у Конникова проходил кашель и дышать становилось легче, он пел, читал стихи и много разговаривал.

– Переделать здешнюю жизнь – это будет великое дело! Шутка ли: люди до революции жили почти в каменном веке! Невежество, грязь, неграмотность – этого еще и сейчас много, а глядишь – проклюнулись и ростки нового. Эх, дожить бы, когда все ванкаремцы покинут яранги!

Конников знал множество стихов. Он читал их таким голосом, словно думал вслух:

…На краю села большого –