Кашель перебил песню, напев захлебнулся в горловом хрипе и клокотании.

В палату сердито вошел доктор Моховцев, взметывая полами халата застоявшийся, пропахший лекарствами воздух.

– Александр Ильич! Перестаньте мальчишествовать!

– О доктор, – сквозь кашель и слезы оправдывался виноватым голосом Конников, – дайте обреченному допеть лебединую песню…

– Опять за свое! – кричал Моховцев. – Перестаньте скулить!

Безудержное веселье у Конникова неожиданно сменялось самой черной тоской, и тогда на него было жалко и страшно смотреть. На глазах у Айвангу угасал человек, который отдал его народу свою молодость, свое здоровье… Когда Айвангу думал об этом, в душе его поднималась волна теплой нежности к Конникову и Моховцеву, ко всем русским людям, которые пришли на эту неласковую, холодную землю…

Порой Конников доверительно говорил Айвангу:

– Поеду к себе на Волгу, на плесы, буду пить парное молоко – глядишь, и зарубцуется у меня в легких! А то к башкирам подамся, кумысом буду лечиться…

Конников не дождался парохода. Однажды он не проснулся, не окликнул своего соседа. Айвангу подождал, потом спросил:

– Ты спишь, доктор?

Конников не ответил. Тогда, предчувствуя беду, Айвангу сполз с кровати, подтянул на руках свое тело к лицу Конникова и увидел его мертвые, широко открытые глаза. Айвангу закричал. Прибежала заспанная дежурная сестра. Послали за доктором Моховцевым.

Доктор стремительно вошел, мельком глянул на умершего и распорядился:

– Перевести Айвангу в родильное отделение! Родилку перебазирозать сюда!

Он ушел. Потом Гальгана рассказывала, как плакал суровый доктор Моховцев, обнимал и целовал умершего друга. Оказывается, они вместе учились, вместе и на Чукотку приехали.