Родольф отправился к Бергманам не без некоторого трепета, знакомого только впечатлительным людям, вкладывающим в минутное переживание столько страстности, сколько другие не тратят за всю жизнь. Изысканно одетый, чтобы понравиться бывшему садовнику Борромейских островов и его жене, в которых Родольф видел хранителей своего сокровища, он обошел сады, поглядывая время от времени на дом, но с осторожностью: старая чета проявляла к нему явное недоверие.

Внимание Родольфа было вскоре привлечено юной немой англичанкой; его проницательный взгляд угадал, что она родом из Африки или, по крайней мере, сицилианка. У этой девушки был золотистый, как гаванская сигара, цвет лица, огненные глаза, веки тяжелые, как у армянки, с длинными ресницами, что не часто встречается у англичанок, почти оливковая кожа, волосы, как вороново крыло; чувствовалось, что она чрезвычайно нервна, почти лихорадочно пылка. Немая испытующе, с любопытством поглядывала на Родольфа и следила за каждым его движением.

— Что это за мавританочка? — спросил он у почтенной госпожи Бергман.

— Она служит у англичан, — ответил г-н Бергман.

— Но родилась-то она не в Англии!

— Может быть, они привезли ее из Индии, — заметила г-жа Бергман.

— Мне сказали, что мисс Ловлес любит музыку, и я буду в восторге, если она разрешит мне музицировать вместе с нею, пока я вынужден жить на этом озере из-за предписаний врачей.

— Они никого не принимают и никого не хотят видеть, — возразил старый садовник.

Родольф вышел, кусая губы, не получив приглашения ни войти в дом, ни осмотреть цветники, разбитые между его фасадом и берегом.