И вот, похоже, его жизнь, еще вчера озаренная блеском Версаля, уподобляется унылому пейзажу Эг-Морта, так испугавшему его. Он вновь увидел перед со­бой этот пейзаж в его невыразимо тоскливой безбреж­ности, покрытый солью засохших слез моря, которое все отступало и отступало от берега в свою собственную недосягаемую свободу! Да, посещение тюремной баш­ни в Эг-Морте и в самом деле стало для него дорогой в иной мир, из которого нет пути обратно.

От патера не укрылось глубокое замешательство собеседника.

– И все же, несмотря на это, было бы разумно обо всем рассказать королю, – продолжал он, как бы стара­ясь смягчить действие своих предыдущих слов. – И тут, мне кажется, маркиза как раз и есть тот единственный человек, которому, может быть, удалось бы добиться его милости. Не к несчастным узникам – это, к сожа­лению, невозможно, – а к вам самому. – Он умолк, так как герцог покачал головой с невероятно красноречи­вым выражением.

– Понимаю вас, – сказал патер. – Вы не верите в искренность желания маркизы помочь вам. Голова ее сейчас и в самом деле занята другим. Не могу не согла­ситься с вами: момент для вашей просьбы действитель­но не самый благоприятный. – Он не стал изъяснять­ся более определенно.

Но герцог и сам уже давно понял, о чем идет речь.

– Патер! – страстно произнес он, не в силах более сдерживать волнения. – Вы не могли бы дать маркизе абсолюцию и тем самым развязать ей руки?

Патер с какой-то почти юношеской живостью по­качал головой.

– Только если маркиза готова навсегда покинуть Париж, – сказал он с улыбкой. – В противном случае – нет. О морали так же бессмысленно спорить, как и о вере. А между тем, мой дорогой герцог, именно в ее отсутствии и заключается единственная надежда: я имею в виду некую особую власть, которая еще, возможно, способна заставить короля немного мягче истолковать смысл королевской присяги – разумеется, только в отношении вас, но не в отношении узников. И если я не ошибаюсь, вы уже не раз имели случай испытать эту власть.