У герцога при этих словах патера появилось чувство, будто его совершенно неожиданно втолкнули в кромешную тьму некоего пространства, из которого нет пути обратно и о зловещем существовании которого он до этой минуты сознательно не желал думать. Все это время он беспокоился лишь о своем юном подданном, полагая себя в полной безопасности благодаря своему имени и исключительному положению. И вот шутливые слова маркизы: «Вы что же, решили сами перебраться в тюрьму Эг-Морта?» – обернулись для него ужасной реальностью.
Герцог Бово отнюдь не был героем по натуре, он был тонким аристократом, привыкшим к иносказательному языку царедворцев и прекрасным, возвышенным идеалам своих философов; он всегда служил лишь успеху и предпочитал жизнь своего привилегированного класса каким бы то ни было, даже самым ничтожным жертвам. При мысли о том, на что намекнул патер, он испытал ужас, подобный тому, который испытал перед лицом страданий узницы Марии Дюран, только теперь этот ужас адресован был ему самому и его собственной судьбе! Он знал, что обозначенная патером возможность печального исхода имела под собой совершенно реальную почву: ведь несколько лет тому назад уже как будто был случай, когда перед судом предстали дворяне, уличенные в том, что слушали протестантскую проповедь. И если его положение избавит его от участи раба на галерах, то заточения – в Венсеннский замок, а может быть, в Безансон или и в самом деле в ту Башню Постоянства – ему вряд ли удастся избежать! И он сам это чувствовал еще до разговора с патером, однако прогонял мысли об этом.