И вдруг произошло нечто удивительное: ужас пе­ред грозящим заточением в мгновение ока превратил­ся в ужас перед помилованием, которое предложил ему король. Он с изумлением понял, что уже перешагнул границу, отделяющую его от всего его прежнего мира, и мир этот окончательно скрылся из виду, как скрыва­ется из виду поглощенный морской пучиной корабль с поднятыми парусами. Произошел необратимый разрыв со всем его прошлым, разрыв, против которого он от­чаянно боролся и который ему все же пришлось благо­словить, ибо он никогда, никогда не смог бы предать освобожденных им узников, ведь их свобода стала и его собственной свободой.

Тем временем лицо короля, так и не дождавшегося ответа, приняло выражение сердитой озабоченности; казалось, король вот-вот снимет маску доброжелатель­ности.

– Почему же вы не благодарите маркизу? – резко спросил он, не выдержав затянувшейся паузы. – Вы что, не согласны?.. – Последние слова прозвучали вы­зывающе, почти враждебно.

– Да, я не согласен, сир, – услышал герцог свой соб­ственный голос. Его голос, словно сделавшись самосто­ятельным, сам складывал слова в предложения без ка­ких бы то ни было усилий говорящего, как будто их диктовала глубочайшая внутренняя необходимость. – Я не согласен, ибо не могу признать справедливым, что дарованная мне милость не распространяется и на уз­ников.

Король и на этот раз совладал с собой.

– Что значит по отношению ко мне «не могу при­знать справедливым»? Вы не хуже меня знаете о том, что Нантский эдикт отменен

– Но не отменен закон человечности и сострада­ния, – вновь услышал герцог свой голос как бы со сто­роны.

Высоко поднятые брови короля сошлись на пере­носице, образовав почти вертикальную линию – пред­вестницу грозы.

– Не забывайте, герцог, что вы говорите с королем Франции, христианнейшим из королей, святой долг ко­торого – охранять веру своей страны, – возвысил го­лос король. – Кто поручится мне за то, что ваши осво­божденные узники не станут еще одной угрозой для этой веры?