– Боже мой! Боже мой! – бормотал он, закрыв лицо руками. – Как же здесь можно жить? Какой позор для человечества!..

Тем временем капеллан спросил больную, не она ли произнесла слово «resistez». Но тут произошло не­что совершенно неожиданное. Больная выпрямилась и, нисколько не заботясь о том, что капеллан ждет ответа на свой вопрос, протянула герцогу свою невесомую старческую руку.

– Добро пожаловать, – промолвила она, как и до этого, слабым, но очень ясным голосом. – Милости просим. И ничего не бойтесь – здесь славно.

Слова ее, прозвучавшие словно из какого-то друго­го мира и вначале почти совершенно непонятные, оста­лись без ответа. Едва ли кто-нибудь мог бы объяснить, что руководило Марией Дюран. Приняла ли она герцо­га за нового узника, одного из тех мужчин, присланных обратно с галер, или хотела просто успокоить гостя, за­метив ужас на его лице, вызванный ее положением? Сочла ли она своим долгом утешить его, как утешила уже столь многих? Ясно было лишь одно: она, сама нуж­даясь в сострадании, исполнилась состраданием к нему.

– Нет, нет, не сомневайтесь, – продолжала она. – Сюда уже попадало много людей, охваченных отчая­нием, и никто из них не остался без утешения. Бог лю­бит узников – Он дает им внутреннюю свободу. Дару­ет Он ее и вам. О, внутренняя свобода непобедима – ни одна башня, ни одна темница не способны уничто­жить ее.

Герцог стоял как парализованный. Он чувствовал, что в нем происходит нечто вроде полной переоценки всей его прежней жизни. Потом он вдруг представил себе, что стоит на самом верху этой башни и видит море…

– Сколько времени вы провели здесь? – спросил он наконец.

– Не знаю, – ответила она приветливо. – Время пролетело так быстро. Оно здесь невесомо, как будто совсем умерло. В этой башне начинается вечность… – Она улыбнулась.