— Купались мы там в мае, море было еще слишком холодное!

Вода ручьями текла по его лицу-лицу потомственного

рыбака, подумалось Вернеру; да, молодо-зелено, совсем еще не созрел. Алекс прав. Когда они вылезли из воды, он спросил:

— А какая она, твоя Катрина?

И, сев на перекладину под мачтой, принялся вытираться рубахой.

Растянувшийся у его ног Эрих резко обернулся к нему и, помедлив, проронил еле слышно:

— Она светлая. Волосы у нее светлые, такие гладкие и матовые, без блеска. И вечно на лицо падают.

Он умолк.

— Ну а дальше? — подбодрил его Вернер. — Или это все?

— Да нет, — разлепил губы Эрих. — Кожа у нее тоже светлая. И тонкая, почти прозрачная, как пленка. Но это кожа, да еще какая… — Он опять умолк, но потом все же добавил: — И ноги у нее светлые. И длинные.

Вернер оглядел тело Эриха, распростертое у его ног и еще мокрое от купанья; в раскаленных добела и желтовато-бронзовых лучах солнца оно казалось светло-коричневым и было удивительно тонким в кости, даже веретенообразным — особенно по сравнению с его собственным, темно-красным и облупленным от загара, вяло привалившимся к мачте.

— Более или менее представляю ее себе, — сказал он. — И давно вы с ней знакомы?

— Мы? С Катриной? — удивленно переспросил Эрих. — Давно. То есть всегда. Они же наши соседи. Мы выросли вместе.

— Вот оно что, вместе выросли, — повторил Вернер.

— Сперва вместе ходили в деревенскую школу у нас в Кооге, а потом — в гимназию в Хузуме.

— И потом обручились?

— Обручились мы с ней тайком, еще в предпоследнем классе.

Каждый день ходили пешком со станции. Сперва огибали рощу Детлефсена, потом прямой дорогой между пастбищами шли и шли до самого Коога.

— А коровы за вами подглядывали?

— Очень может быть, — смущенно рассмеялся Эрих.

— Когда ты ее видел в последний раз?