— Год назад, когда был отпуск. И теперь как раз подошла моя очередь, а тут приказ выступать.

— И часто она тебе пишет?

— Раз в неделю обязательно. И всегда большое письмо.

— Ты с ней говорил о наших планах?

— Обиняками. Когда был в отпуске, еще не знал тебя и не думал об этом вплотную. Но намекнуть намекнул.

— И что она?

— В том-то и закавыка. — Светлое и теплое тело Эриха вдруг словно окаменело.

— И что она? — повторил Вернер уже настойчивее. У него зарябило в глазах, а потом все заволокло черным от прихлынувшей к горлу горечи.

— Она хочет, чтобы я сражался до конца, — выдавил наконец Эрих.

Значит, и она против меня, подумал Вернер. Алекс против меня, Катрина против меня, все против меня. Но он все равно пойдет со мной. Клянусь всем на свете, что пойдет. Он взглянул на Эриха и спросил:

— Почему она этого хочет?

Эрих не шевельнулся; он снова лежал в лениво-небрежной позе.

— Ясно почему, — спокойно сказал он. — Сперва она спросила: может, я трушу.

— И что ты ей ответил?

Эрих пожал плечами:

— Просто повернулся и ушел. И три дня с ней не разговаривал. Три дня из четырнадцати отпускных. Потом она сама ко мне пришла.

— И опять уговаривала?

— Нет, просто плакала. И сказала, что если я перейду на сторону тех, других, то домой уже не вернусь.

— Наоборот! Таким-то путем скорей всего и вернешься!

Приподнявшись, Эрих оперся на левый локоть и свесился над

бортом, глядя вниз, в воду.

— Она не то имела в виду, — проронил он. — Она тоже понимает, что так у меня больше шансов вернуться. Но она сказала, что тогда наши пути разойдутся. Она всеми корнями там и никуда оттуда не двинется. А я пойду своей дорогой. Это, мол, неизбежно.

— Твой путь-самый надежный путь к ней.

— Может, и так. Почем знать? — ответил Эрих. — Мы с ней выросли в одной деревне. Наши дворы стоят рядом сто лет. И вдруг я, точно бродяга какой, беру ноги в руки. У нас так не делают. Она чувствует, что больше не сможет надеяться на мою защиту. Ведь на войне мы сражаемся и за них, за женщин. Уйти — значит бросить ее в беде.