Со стороны моря по небу тянулась на восток эскадра серебристых самолетов с характерным воющим звуком моторов. Им навстречу летела эскадрилья других, двухвостых машин, державших курс на юг. Обе группы, далекие и грозные, пролетели на средних высотах, не задев друг друга, будто ими управляли не люди, а автоматы, и оставили позади сиротливо колышущиеся поля пшеницы, пышущие невыносимым жаром и словно снедаемые мировой тоской сосновые рощи среди бесконечного моря хлебов и зачарованной замкнутости покрытых оливками холмов, вновь превратившихся в этрусские пустоши далекого прошлого.

На следующую ночь они увидели на обочине Аврелиевой дороги длинную вереницу обгоревших исковерканных машин, а к полуночи попали в залитый лунным светом пустой и холодный лабиринт городских улиц-Гроссето был полностью превращен в развалины и казался сплошь покрытым пылью уничтожения. Ночная езда выматывала, приходилось на одном дыхании одолевать больше ста километров, дорога то и дело круто поднималась в гору, попадались и донельзя разбитые объездные участки, так что они совсем обессилели, когда прибыли к месту очередной стоянки — плодовым плантациям неподалеку от бухты Орбетелло, где и поспешили укрыться, чуть не падая с ног от усталости. Вернеру так и не представилась возможность поговорить с Алексом или Эрихом с глазу на глаз: он увидел их обоих лишь вечером, возле полевой кухни, где эскадрон собрался перед тем, как опять тронуться в путь. С этого момента Вернер уже не отрывался от Эриха ни на шаг, а Алекс присоединился к тому

отделению, которым командовал.

К утру всех сморила страшная усталость, каждый ехал уже как бы сам по себе, строй начал распадаться на группы, эскадрон все больше растягивался в длину, встречные колонны довершили дело. В четыре часа утра Вернер кивком головы показал на сжатое поле, уставленное скирдами.