Мудрейший кивнул, улыбаясь:

— Да, это очарование — твоя дочь.

Патриарх поднял приветственно руку. Она улыбнулась через плечо, продолжая вращение, точно следуя музыке. Соскользнуло еще одно покрывало, струившиеся водопадом волосы перелетали от бедра к бедру и женственно касались кожи. Улыбка и взмах руки Бога сразу же изменили все настроение за столами. На лицах отобразились любовь и нежность, со всех сторон слышались вздохи томления и восклицания, выражавшие радость от того, что Прелестная-Как-Цветок здесь, со всеми. Тростниковая дудка и арфа подчеркивали дробь барабана.

— А она выросла, — проговорил Патриарх. — Трудно даже поверить, как она выросла!

С усилием отведя взгляд от Прелестной, Лжец облизнул пересохшие губы. Придвинувшись к Патриарху, он чуть ли не подтолкнул его локтем:

— Что скажешь? Это поинтереснее твердой воды?

Но взгляд Бога был устремлен не на дочь, а куда-то гораздо дальше.

— Расскажи мне еще что-нибудь.

Лжец нахмурился, попытался что-то придумать, наконец принял решение. На костистом и худощавом лице заиграла улыбка сатира.

— О тамошних обычаях?

— О каких?

— О женщинах, — выдохнул Лжец едва слышно.

Весь выгнувшись, он почти прильнул к Патриарху. Зашептал, прикрыв рот ладонью. Бог, улыбаясь, внимательно слушал. Две головы сближались все больше и больше. Сделав знак, Бог протянул снова руку, взял пиво, принялся жадно пить. Лжец весь дрожал, слова, приглушаемые ладонью, перемежались с визгливым смехом.

— …А иногда женщины совершенно чужие, иногда они видят их в этот момент в первый раз!

Патриарх фыркнул, окатив Лжеца пивом:

— Ты мастер рассказывать самое грязное…

Мудрейший снова значительно кашлянул. Ритм музыки изменился. Гнусавость дудки усилилась, и звук сделался заунывным. Казалось, тростник почувствовал вдруг томительное желание, но не знал, чем его утолить.