Прелестная-Как-Цветок изменилась тоже. Движения убыстрились; от пояса, выше, нагота тела просвечивала сквозь ткань. Когда она начинала свой танец, тело в нем не участвовало: двигались только ноги. А теперь ноги и голова были единственным, что оставалось неподвижным. Танцовщица больше не улыбалась. С помощью гаммы легких прикосновений, сосредоточенно и скрупулезно, она ощупывала, как бы изучая, то одну грудь, то другую. В какой-то миг замирала — лицо закрыто высоко поднятым локтем, — вывернутой открытой кистью дотягивалась до левой груди, которую снизу подчеркивала, круглясь, вторая ладонь, и обе ладони вместе не только обрисовывали, но как бы и предлагали ее. А она, подчиняясь умелым вращениям плеча, пульсировала и дрожала — теплая, тяжелая, благоуханная, упругая. Потом секунда — и мягким, бескостным движением Прелестная-Как-Цветок превращалась в свое зеркальное отражение, и весь комплекс фигур повторялся, но строился вокруг правой груди. И наконец-то настало мгновение — тяжелый воздух наполнен был ароматом, который разбрызгивали без устали соски-близнецы, — когда тростник начал осознавать, чего же он хочет. Носовой звук превратился в сверхчеловеческий стон. Этот стон подхватили за всеми столами; не чаши, а поцелуи, любовные ласки теперь занимали пирующих. Не в силах больше беседовать с Патриархом, Лжец медленно повернул голову. Рот его пересох, как от жажды.

— Она прекрасна, — простонал он. — Прекрасна, прекрасна!

— Да, хороша, — кивнул Бог. — Ну, рассказывай дальше.

Лжец в отчаянии застонал:

— Ты должен смотреть на нее, Патриарх. Неужели тебе непонятно?

— Для этого у меня будет достаточно времени.

Прелестная-Как-Цветок трудилась теперь над правой и левой грудью одновременно. Лавина блестящих волос металась дико из стороны в сторону. Она и Бог. Лжец разрывался, отчаянно молотил себя кулаками по голове.

— Ну что же, — проворчал Патриарх. — Если ты ничего больше мне не расскажешь, я приглашаю Мудрейшего сыграть партию в шашки.