Как прежде пиво, доска появилась сама собой и мгновенно. Патриарх молча склонился над ней, потрясывая стаканчик с костями. И сразу же гости стали вести себя по-иному. Ухаживание и ласки почти прекратились, уступив место общему разговору о кушаньях и напитках, об играх и празднествах. Трудно было понять, ради чего так стараются музыканты, неясно было, к кому обращает свой танец Прелестная-Как-Цветок.

— Твой ход, — сказал Патриарх. — Желаю удачи.

— Мне иногда приходило на ум, — промолвил Мудрейший, — что было бы интересно, не доверяя велению случая, самим решать, какой ход нужно сделать.

— Странная это была бы игра, — возразил Патриарх. — Ведь нельзя все же играть без правил.

Он глянул вверх, увидел Прелестную-Как-Цветок и, ласково ей улыбнувшись, уставился снова на доску. А она, изгибаясь, показывала, как тонка ее талия, как прихотливы движения медленных бедер, едва прикрытых теперь одним покрывалом. Под густым слоем косметики выражение лица было практически скрыто, но, приглядевшись внимательно, можно было прочесть на нем явное беспокойство, и больше того — почти ужас. Переходя к каждой новой фигуре танца, она, сколько можно, растягивала ее, стараясь и этим способом подчеркнуть силу призыва. Она не жалела себя; ее гладкая кожа блестела не только от притираний.

Музыканты уже выбивались из сил. Арфист щипал струны яростно и упорно, как женщина, трущая камень о камень, чтобы зерно наконец превратилось в муку. У дудочника от напряжения косили глаза. И только барабанщик продолжал без усилий справляться со своим делом, меняя время от времени руки и барабаня поочередно то одной, то двумя сразу. Гости беседовали об охоте и шашках.

— Твой ход, Мудрейший.

Неодобрительно покачав головой, Мудрейший тряхнул стаканчик с костями. Забыв о приличиях, Лжец дергал Бога за край одежды. Но вот упало последнее покрывало. На безупречной блестящей коже Прелестной остались одни драгоценности.