Мы снова пошли по центральной дороге, выложенной громадными булыжниками, просто ужасными, с ассенизационными бочками на обочинах, невероятной величины бочками с пенящимся дерьмом, длинный нескончаемый ряд, с вытекающим из них говном…

В самом конце дороги находилось то, что мы искали, – громадная дверь, общая для двух конюшен… Снаружи можно было рассмотреть кое-что из того, что находилось внутри… деревянные перекладины… тусклый свет с потолка… верхние галереи, побеленные известью… Мы растянулись цепочкой под окнами… встали как можно ближе к стене… Сверху текла лошадиная моча… это был не дождь… каскадом, моча со всех этажей… Она стекала бурными потоками. Чтобы я не пытался увернуться от душа, эти сволочи подтолкнули меня несколько раз под эту купель… Они хотели, чтобы меня промочило как следует, чтобы это было моим настоящим крещением. Под каждым окном со всех этажей били настоящие фонтаны мочи… Все это стекало вниз бурными всплесками, брызги от которых летели во все стороны… как от порывов ветра.

Это была плотная завеса, которую пришлось преодолевать прыжками… В конце концов мы все-таки добрались до этой конюшни… той, где должен был дежурить упомянутый Л'Арсиль…

Все разом мы дружно навалились на дверь, на громадную створку. «Раз, два, взяли!» Она подалась… мы ворвались внутрь. И вот мы уже под сводами конюшни в поисках сухого места, шмыгающие носами, фыркающие… вся наша компания. Наконец-то! Мы прибыли! Уже легче! Ламбеллюш отдавал приказания. Но его не было слышно из-за жуткого грохота. По всей конюшне лошади в ярости били копытами. Казалось, что все пришло в движение: деревянные перекладины, перегородки, упряжь. Все хозяйство разбушевалось. И к тому же не было видно ни зги. И в этой темноте грозное неистовство животных. Керибен испускает клич, которого я никогда раньше не слышал, какой-то протяжный вой, носовой стон, который тем не менее слышен в этом грохоте.