Если бы люди, расследовавшие катастрофу, каким-нибудь образом узнали о существовании этой идеи, то в те дни, в 1929 году, они всё равно ничего не смогли бы уразуметь, хотя двадцать лет спустя и для них и для всей страны плоды этой идеи стали делом настолько привычным и обыденным, хотя и непостижимым, что они с трудом припоминали время, когда ничего подобного ещё не существовало.

Вместе с губной помадой, пудреницей, носовым платком, дамским портсигаром и пачкой банкнот на сумму в сто пятьдесят долларов – на дорожные расходы – непонятная старая фотография переходила из рук в руки, пока не дошла до регистратора страховой компании. Он занес её в список и хотел было бросить на кучку вещей, но вдруг остановился, неизвестно почему обеспокоенный напряженной пытливостью взгляда Дэви, самого младшего и самого высокого из этой троицы. Но кто-то подтолкнул регистратора локтем, и маленький квадратик глянцевитой бумаги полетел на стол. Вещи сложили в большой пакет, надписали имя и фамилию погибшей пассажирки и запечатали, чтобы отослать мужу и братьям, которые ждали Марго, не зная, что её уже нет в живых. Они ждали её, чтобы вместе отпраздновать свершение самой заветной её мечты.

И не только регистратор, но и многие другие задерживали взгляд на снимке, с которого глядел на них Дэви Мэллори, застенчивый двадцатилетний юнец, и невольно задумывались. Вот почему эта повесть, в сущности, является повестью о Дэви. И если Марго толкала и влекла братьев вперёд, а Кен более чем охотно готов был следовать за нею, то Дэви видел гораздо дальше, чем брат и сестра. Он видел тот же горизонт, что и они, но за этим горизонтом ему открывались совсем другие дали, где не было солнечного света и не было места ни любви, ни гордости, ибо, кроме неясного свершения надежд, переполнявших их сердца, ему виделось и многое другое.

И уже в те времена в глазах Дэви была тень предельной человеческой скорби. Встретясь с Дэви, вы потом не раз думали о нем, смутно понимая, что этот юноша предвидит всё самое тяжкое, что ждет впереди не только его, но и вас, и каждого, кто живет в наше время и кто будет жить после нас. Но спрашивать, что он видит, как-то не хотелось.