У меня внутри все похолодело. Я знал, что они стрелять не собираются, но я боялся, как бы кто-нибудь из них не перенервничал и случайно не выстрелил. Мне не хотелось, чтобы Интернационалу причинили какой-нибудь вред, потому что я знал, что правда на его стороне. Я подбежал к нему и стал упрашивать его сойти с ринга. Он сказал, что с ринга не уйдет, пока его не объявят победителем или пока, на худой конец, не вернется Василий и они продолжат матч. Василий вернулся из душа, переодетый в обычную одежду, попыхивая сигарой.

Ничего хуже я еще не видывал. Мало-помалу крошки филиппинцы стали просачиваться в зал, чтобы увидеть продолжение схватки. Конная полиция их выгоняла, но через пять минут они пробирались обратно, в тревоге за судьбу матча. Рамон Интернационал, их земляк, по-прежнему стоял посреди ринга, живой и невредимый, и им не терпелось узнать, чем же все кончится. Человек пятьдесят филиппинцев заперлись на галерке, чтобы конная полиция не могла до них добраться. Кошмар, да и только. Потом они принялись подбадривать Интернационала. Фараоны пригрозили им обрезами, но те даже ухом не повели. Эти пятьдесят филиппинцев были упрямые субчики, под стать своему герою Интернационалу. А потом какой-то дурак выстрелил в потолок и кто-то из филиппинцев грохнулся в обморок, от чего остальные сорок девять пришли в ужасное возбуждение и стали швырять в легавых бутылками из-под шипучки. То ли от боли, то ли с перепугу две лошади, сбросив седоков, рванулись вперед, сметая на своем пути кресла и оглашая весь зал ржанием. А Интернационал даже бровью не повел.

Я чуть не плакал, я умолял его уйти с ринга. «Ты ничего не знаешь, – кричал он мне в ответ. – Не знаешь ты ничего».

Весь Сан-Франциско на машинах, на трамваях и пешком бросился со всех ног к зданию арены. Снаружи столпилось тыщи три, а народу с каждой минутой все прибывало и прибывало. Людям нравится, когда кто-нибудь, особенно цветной, в одиночку бросает вызов всем и вся, и девять человек из десяти обычно на его стороне.