– Но ведь большинство американцев и сами смеялись.

– Верно. Но они не желают, чтобы иностранцы смеялись над их соотечественниками. Положить тебе суфле по-софийски?

Они молча продолжали завтракать, сочувственно поглядывая друг на друга. Динни думала: "Его морщины мне нравятся, и бородка у него симпатичная". Эдриен размышлял: "Как приятно, что носик у неё чуть-чуть вздёрнутый. У меня очаровательные племянницы и племянники". Наконец девушка заговорила:

– Дядя Эдриен, вы всё-таки постарайтесь придумать, как наказать этого человека за то, что он так подло поступил с Хьюбертом.

– Где он сейчас?

– Хьюберт говорит, что в Штатах.

– А известно ли тебе, дорогая, что семейственность – вещь не слишком похвальная?

– Точно так же, как несправедливость, дядя. А кровь гуще воды.

– А это вино, – заметил Эдриен с гримасой, – гуще и той, и другой.

Зачем тебе вдруг понадобился Хилери?

– Хочу поклянчить, чтобы он представил меня лорду Саксендену.

– Это зачем?

– Отец говорит, что он влиятелен.

– Значит, ты намерена, как говорится, нажать на все пружины?

Динни утвердительно кивнула.

– Но ведь порядочный и щепетильный человек не способен с успехом нажимать на все пружины.

Брови девушки дрогнули, широкая улыбка обнажила ровные белые зубы.

– А я никогда такой и не была, милый дядя.

– Посмотрим. Пока что – вот сигареты. Реклама не врёт – в самом деле превосходные. Хочешь?

Динни раскурила сигарету, затянулась и спросила:

– Вы видели дедушку Катберта, дядя Эдриен?

– Да. Величавая кончина. Прямо не покойник, а изваяние. Жаль дядю Катберта: был превосходным дипломатом, а растратил себя на церковь.