Когда подошел сентябрь и октябрь, днем было по-прежнему жарко, но ночи стали холодные. Часто мы очень мерзли. К тому же мы сильно недосыпали; бывало, нас будили в три часа ночи, когда было совсем темно. Пока мы кормили лошадей, ели сами и долго ехали до места работы, становилось светло и видно, чем мы будем заниматься. Тогда мы поджигали сноп пшеницы, чтобы подогреть канистры с маслом, которым мы смазывали машины, и сами тоже немного согревались. Но это длилось недолго, каких-то несколько минут, и мы опять забирались на жатки.

У нас не бывало выходных, воскресенье был такой же день, как понедельник. Но в дождливую погоду мы не могли ничего делать и тогда сидели дома. Играли в «казино», болтали друг с другом и спали.

Среди нас был один ирландец, который вначале очень поразил меня, и бог знает, кем он был раньше. Когда шел дождь, он лежал, читая привезенные с собой романы. Это был красивый, крупный мужчина тридцати шести лет, и язык у него был изысканный. Он и немецкий знал.

Этот человек приехал на ферму в шелковой рубашке и все время так в шелковой рубашке и работал. Когда снашивалась одна, он надевал другую. Работником он был не очень хорошим, руки у него были «не мастеровые», но человеком он был примечательным.

Звали его Эванс.

Оба норвежца ничем не выделялись. Один из них был родом из Халдена, потом он бежал, не выдержав такой работы; а другой выдержал, но он был родом из Валдреса.

Во время жатвы мы все старались получить место как можно дальше от паровой машины, потому что вокруг всех ее щелей и лопастей снежной метелью кружились прицветники и песок. Несколько дней я был в самом жарком месте, а потом попросил старшего поставить меня куда-нибудь в другое место — и получил его. Старший дал мне замечательное место в поле, где я должен был нагружать подводы. Он никогда не забывал, что в самом начале я оказал ему дружескую услугу.