Затухаю; скоро будешь вызывать меня во сне.

Становлюсь нереальным; пусть сильней буду сниться.

Я же тем часом свалю на луну -

– сдержанно. Я научился быть гонимым с приличествующей

Херру Профессору любезностью.

Врать не будем. Нечасто издавал я восторженный вопль.

Обидную правду-матку режу, как Эмили **.

Мой стих разносит истину – споры лучшей планеты

И взращивает ее за дверью соседа.

Восхитительная дикость, в строгую форму заключенная.

Продается, как стылые пирожки. Пишу для прошлого.

Или это будущее пишет мной? Я вернусь

Назад, когда твой внук набросится на мою поэзию.

Во времена наличности и зевков, с искусством в лохмотьях,

Резонанс лирической формы все еще кое-что значит.

Не механизированной формы, которая сетка без тенниса,

Стих свободный? “Безыскусственность, которая скрывает отсутствие искусства”.

Мои прозаические книги? Распроданы по уценке.

С тем же успехом мог бы быть мертвым.

Если писать, чего требует ярость,

Остановили б меня мятежи?

Нет. Пресекли скучающие непокупатели.

С тем же успехом мог бы лавку закрыть.

Но, несмотря на то что демагоги умоляют и культ – быстродействующее бухло,

Ремесло слова есть долготерпимая муза.

Когда идиоты меня коронуют, кто предскажет, будут то

Лавры или погребальные колокола?

Да, это бред величия.

Как и у тебя, hypocrite lecteur***.

III.

Может, в других мирах “житьё-бытьё” случится снова.

Здесь же мы круг завершаем. Нет выбора; нет и оружия.

Битва рождения, хрип смерти, рефрен, который глушит

Бой за “я верую!”

Мы, совершившие оборот, добавляем песнь исцеления

От патетики этого рефрена.

Какой бы она ни была, эта песнь пережита,