– Ну, а потом что? – вздрагивая, спрашивает рассказчика один из пастухов.

Такие рассказы можно постоянно слышать в Гурджане. Они повествуют о любви, в них полно детской фантазии, наивностей, почтения и страха перед суровой, полной угроз, непонятной природой. В них нет ни искусных художественных приемов, ни кульминационного пункта, ни сюжета. Что придет в голову пастуху, о том. он и рассказывает. Рассказ свободно, вольно льется сам собой. Как блестящая красивая нить разматывается с шелкового кокона, так фантазия рассказчика яркими штрихами рисует какую-нибудь удивительную историю, и, таким образом, мало-помалу рождается рассказ. Рассказчик до этого никогда и ни от кого его не слышал, и ему самому не известно, «что было потом», но он продолжает рассказывать. Кругом – ночная тишина, горит костер, а в воображении занятых вязанием пастушек возникают прекрасные образы Датту и Реми.

Но Риве нет никакого дела до подобных поэтических историй, он не любит их слушать, он недоволен тем, что, оставив горные вершины, мы избрали местом стоянки этот крохотный поселок в долине. Его зоркие орлиные глаза находят большее удовольствие в выслеживании дичи среди гор. Его не интересуют ни эти женщины, похожие в отблесках костра на раскрашенных марионеток, ни пастухи, играющие на своих дудках, ни рассказы о недобрых проделках владыки Гурджана. Словно горный солдат, он нетерпеливо стремится в сражения с природой, ураганами и самой смертью. Он ничего не знает о том, какой огонь запалила в моей душе неверность Аоши, не ведает о том, что здесь, в заснеженной долине Гурджана, вспыхнуло пламя еще одного костра.