Вечером, после первого своего дня на помповой фабрике, дня, который положил или должен был положить начало веренице нудных дней, когда он возился с клапанами. Скриппс снова отправился в закусочную. Целый день он прятал свою пичугу под одеждой. Что-то подсказывало ему, что помповая фабрика не из тех мест, где бы можно выпустить птицу. В течение дня она доставляла ему немало хлопот, но наконец он удобно пристроил ее под рубашкой и даже прорезал небольшую дырочку, чтобы она могла высовывать клюв и дышать свежим воздухом. И вот рабочий день кончился. Остался позади. Скриппс идет в закусочную. Скриппс счастлив, что работает собственными руками. Он думает о тех двух старых помповых мастерах. Он проведет вечер в обществе приветливой официантки. А все же, кто она такая, эта официантка? Что приключилось с ней в Париже? Нужно будет побольше узнать об этом Париже. Йоги Джонсон был там. Надо порасспросить Йоги. Заставить его разговориться. Вызвать на откровенность. Пусть расскажет, что знает. Он, Скриппс, все из него вытянет.

Наблюдая заход солнца вдали за Петосской гаванью, где на замерзшем озере огромные льдины наползали на волнолом, Скриппс широкими шагами двигался по улицам Петоски к закусочной. Он хотел пригласить и Йоги Джонсона поужинать, да не решился. Пока еще рановато. Это никуда не уйдет. Всему свое время. С таким человеком, как Йоги, спешить не следует. А все же, кто он такой, этот Йоги? В самом ли деле был на войне? Что значила для него война? Правда ли то, что он первым из Кадиллака пошел на войну? Да и где он, кстати, этот Кадиллак? Ничего, со временем все объяснится.