Скриппс О'Нил открыл дверь и вошел в закусочную. Немолодая официантка поднялась со стула, где она читала американское издание «Манчестер гардиан», и положила на кассу газету и свои очки в железной оправе.

— Добрый вечер, — просто сказала она. — Очень рада, что вы снова к нам завернули. Садитесь. Прошу.

В душе Скриппса что-то шевельнулось. На него нахлынуло какое-то непонятное чувство.

— Я сегодня целый день работал для вас. — Скриппс посмотрел на официантку. — Для вас, — добавил он.

— Чудесно! — сказала она и застенчиво улыбнулась. — И я целый день работала для вас.

У Скриппса навернулись слезы. В душе снова что-то шевельнулось. Он потянулся, чтобы взять официантку за руку, и она со спокойным достоинством вложила свою руку в его.

— Вы моя женщина, — сказал он. Теперь и у нее навернулись слезы.

— А вы мой мужчина, — отозвалась она.

— Повторяю: вы моя женщина, — торжественно произнес Скриппс. И снова что-то надорвалось в его душе. Он почувствовал, что вот-вот заплачет.

— Пусть это будет наша помолвка, — сказала немолодая официантка.

Скриппс сжал ее руку.

— Вы моя женщина, — сказал он просто.

— А вы мой мужчина, даже больше, чем мужчина. — Она заглянула ему в глаза. — Вы для меня — вся Америка.

— Идемте, — сказал Скриппс.

— А птица при вас? — спросила официантка, сняв фартук и складывая «Манчестер гардиан». — Я возьму с собой «Гардиан», если не возражаете, — сказала она, заворачивая газету в передник. — Это последний номер, я его еще не прочла.

— Больше всего люблю «Гардиан», — сказал Скриппс. — В нашем доме читали его с тех пор, как я себя помню. Отец просто обожал Гладстона.

— А мой отец учился с Гладстоном в Итоне, — сказала официантка. — Ну, я готова.

Она уже надела пальто и стояла, держа в руке истертый черный сафьяновый футляр с очками в железной оправе и передник с «Манчестер гардиан».

— А шляпки у вас нет? — спросил Скриппс.