— «Зэ-Зэ», — уточнила немолодая официантка.

— Правильно, — сказала Мэнди. — Вместе с королевским чиновником, который принес орден, пришли профессора Госс и Сентсбери. Генри Джеймс лежал на смертном одре, и глаза его были закрыты. На столике около кровати горела одна-единственная свеча. Сиделка позволила им подойти, и они надели орденскую ленту Генри Джеймсу на шею, а сам орден положили на грудь поверх простыни. Потом наклонились и расправили ленту. Но Генри Джеймс даже и тогда не разомкнул век. Сиделка велела им всем уйти, и они повиновались. А когда вышли из комнаты, Генри Джеймс обратился к сиделке. Глаз он и тогда не открыл. «Няня, — сказал он, — потушите свечку, няня, чтобы никто не увидел, как мне стыдно». Это были его последние слова.

— Джеймс был настоящий писатель, — сказал Скриппс. Эта история странно его тронула.

— Ты всякий раз рассказываешь об этом по-другому, милая, — заметила миссис Скриппс Мэнди.

В глазах Мэнди заблестели слезы.

— Мне так жаль Генри Джеймса, — сказала она.

— А что с ним такое случилось, с этим Генри Джеймсом? — спросил коммивояжер. — Разве так уж плохо ему было в Америке?

Скриппс думал о Мэнди-официантке. Какое, должно быть, у этой девушки происхождение! А сколько разных историй она, наверное, знает! С такой помощницей никогда не заскучаешь! Он погладил птичку, сидевшую перед ним. Птичка клюнула его в палец. Может, это ястребенок? Или соколенок из больших мичиганских питомников, где выкармливают ловчих птиц? А может, это малиновка, одна из тех, что уже в начале весны охотятся за первыми червяками где-нибудь на зеленой лужайке? Кто знает...

— Как звать вашу птицу? — спросил коммивояжер.

— Я еще не дал ей имени. Может, вы это сделаете?