— Мне хочется надеяться, что это не так, — отвечал Эрвин. — Но если этого никак не избежать, то, что же мне тогда остается делать?

Фридрих закричал, давая волю своему гневу:

— Что тебе остается делать? Порвать с этим баловством, с этой жалкой и недостойной чернокнижной верой, порвать раз и навсегда! Вот что тебе еще остается, если ты желаешь сохранить мое уважение к тебе.

Эрвин коротко улыбнулся, хотя и в нем уже не было заметно прежней радости.

— Ты говоришь так, — произнес он так тихо, что, казалось, его негромкие слова еще заглушались эхом гневного голоса Фридриха, — ты говоришь так, как будто дело здесь в моей воле, как будто у меня еще есть выбор, Фридрих. Это не так. У меня нет выбора. Это не я выбрал магию. Она выбрала меня.

Фридрих глубоко вздохнул.

— Тогда прощай, — сказал он через силу и поднялся, не предлагая собеседнику руки.

— Зачем же так?! — вскричал сейчас уже Эрвин. — Зачем ты уходишь от меня так? Представь себе, что один из нас находится при смерти, — а так оно и есть! — и мы должны проститься друг с другом.

— Но кто же из нас, Эрвин, позволь спросить тебя, находится при смерти?

— Сегодня, пожалуй, я, друг мой. Кто хочет заново родиться, тот должен быть готов к смерти.

Фридрих еще раз подошел к листку на стене и прочел изречение о внутреннем и внешнем.

— Хорошо, — молвил он, наконец, — ты прав, нет никакого проку в том, чтобы расставаться в гневе. Будем делать так, как говоришь ты, и предполагать, что один из нас находится в роли умирающего. Ведь и я могу быть им. Прежде чем покинуть тебя, я хочу обратиться к тебе с последней просьбой.

— Вот это мне по сердцу, — сказал Эрвин. — Скажи, чем бы я мог услужить тебе на прощание?

— Я повторяю свой первый вопрос, и одновременно это моя просьба: постарайся разъяснить мне это изречение на твоей стене так хорошо, как ты только сможешь!

Эрвин на некоторое время задумался и потом заговорил: