И он пошел в сад, подталкивая возмущенного этой сценой пастора.

Возле калитки Бёме остановился.

— Знаешь, Готлиб, — сказал он, — я не стану пить.

— А? — удивился Адлер. — Почему?

— Слезы бедняков отравляют вкус вина.

— Не беспокойся! Рюмки чистые, а бутылки хорошо закупорены. Ха-ха-ха!

Пастор покраснел, в гневе отвернулся от него и бросился обратно во двор.

— Стой, сумасшедший! — крикнул Адлер.

Пастор бежал к конюшне.

— Вернись же!.. Эй ты, дура! — позвал Адлер несчастную женщину, плакавшую у ворот. — Вот тебе рубль и убирайся отсюда, пока цела!

Он кинул ей бумажку.

— Мартин! Бёме! Вернись! Вино уже в беседке.

Но пастор уселся в свою бричку и, даже не надев плаща, выехал за ворота.

— Сумасшедший, — пробормотал Адлер.

Впрочем, он не сердился на пастора, который по нескольку раз в год устраивал ему подобные сцены при подобных же обстоятельствах.

«У этих ученых всегда не хватает какого-нибудь винтика в голове, — думал Адлер, глядя на пыль, поднятую бричкой его друга. — Будь я ученым, сейчас у меня тоже не было бы ничего, как у Бёме, а Фердинанд мучился бы в политехникуме. Какое счастье, что он не ученый!»

Адлер посмотрел в одну сторону, в другую, потом на конюшню, возле которой возился работник, делая вид, будто старательно подметает, втянул носом фабричный дым, который донес к нему ветер, полюбовался на доверху нагруженные тюками подводы и направился к конторе.

Там он велел выписать на счет Фердинанда пятьдесят девять тысяч рублей и послать ему телеграмму, чтобы, как только получит деньги и расплатится с долгами, немедленно возвращался домой.

Едва Адлер вышел из конторы, старый бухгалтер (немец, лет пять носивший козырек над глазами и лет десять, а то и больше, сидевший на кожаном кругу), с опаской озираясь по сторонам, шепнул другому служащему:

— Ого! Опять будем наводить экономию! Молодой хозяин промотал пятьдесят девять тысяч, а расплачиваться придется нам.