— Но он не работает, — заметил пастор, подняв палец кверху.

— Да! Зато я работаю и за него и за себя. Я всю свою жизнь работал за пятерых. Так неужели моему единственному сыну нельзя в молодости хоть немного насладиться жизнью?.. Чем он не воспользуется теперь, — добавил он, — тем уже не воспользуется никогда… Я знаю это по собственному опыту! Труд — это проклятие. И это проклятие я принял на себя; а что я действительно его несу, свидетельствует нажитое мною состояние. Если необходимо, чтобы Фердинанд так же мучился, как я, зачем же бог дал мне деньги? Что за радость мальчику, если он из моего миллиона должен сделать десять, а сын его, в свою очередь, будет жить только для того, чтобы к нашим миллионам прибавить еще десять? Бог сотворил как богатых, так и бедных. Богатые наслаждаются жизнью. Мне, видно, уже не придется ею насладиться, потому что у меня нет сил, да я и не умею. Но почему бы моему сыну не пользоваться жизнью?

Слуга вернулся с фабрики. Паровая машина пошла медленней.

— Милый Готлиб, — начал пастор, — хороший христианин…

— Иоганн, — прервал его фабрикант. — Принеси в беседку бутылку рейнского и пряники… Пойдем в сад, Мартин!

Он похлопал Бёме по плечу и зарычал:

— Ха-ха-ха!

Они направились в сад. Им преградила дорогу какая-то бедная женщина и, бросившись Адлеру в ноги, прошептала сквозь слезы:

— Ваша милость! Хоть три рубля на похороны…

Адлер оттолкнул ее и спокойно ответил:

— Иди к шинкарю, там твой глупый муж изо дня в день оставлял деньги.

— Ваша милость!

— Делами занимаются в конторе, а не здесь, — прервал ее Адлер, — туда и ступай.

— Я была уже там, но меня прогнали. — И она снова обхватила его ноги.

— Прочь! — крикнул фабрикант. — Как работать, так вас не заманишь, а на крестины да на похороны умеете клянчить!

— Я после родов лежала, как мне было идти на работу?

— Не рожай детей, если тебе не на что их хоронить.