Прошло с полчаса, и Сорьель не выдержал:

— А мне все-таки хочется посмотреть на него вблизи. Что, если мы захватим его силой?

Я крикнул «браво!», каждый бросился к своему оружию; шкаф открыли, и Сорьель, взведя курок незаряженного пистолета, первым устремился вперед.

Дико крича, мы рванулись за ним. Здесь, во мраке, разыгралась чудовищная рукопашная битва; после пятиминутной невообразимой свалки мы выволокли на свет грабителя, старого грязного оборванца с седыми космами.

Грабителя тут же связали по рукам и ногам и усадили в кресло. Он не проронил ни слова.

И тут Сорьель провозгласил с торжественностью, иногда свойственной пьяному человеку:

— Этого мерзавца нужно судить!

Я был так пьян, что его предложение показалось мне совершенно естественным.

Ле Пуатвену было поручено представлять защиту, мне — поддерживать обвинение.

Старый грабитель был единодушно приговорен к смерти, если не считать единственного голоса — голоса его защитника.

— Давайте же приведем приговор в исполнение! — сказал Сорьель. Но из щепетильности тут же возразил себе: — Впрочем, нехорошо, если он умрет, не получив утешения религии. Может, поищем священника?

Я сказал, что уже поздно. Сорьель предложил мне взять эту обязанность на себя и велел злодею мне исповедаться.

Старик минут пять с ужасом таращил на нас глаза, спрашивая себя, к кому это его занесло. Наконец глухим, пропитым голосом он вымолвил:

— Посмеяться хотите, выходит.

Сорьель силой принудил его стать на колени и, боясь, что родители этого нечестивца пренебрегли в свое время обрядом крещения, вылил ему на голову стакан рома. После чего сказал:

— Исповедуйся этому господину; твой последний час пробил.

Совсем потерявшись, старый мерзавец завопил: «На помощь!», — да так оглушительно, что пришлось заткнуть ему рот платком, иначе он перебудил бы всех соседей. Тогда он стал кататься по полу, брыкаясь и извиваясь, опрокидывая стулья, круша холсты в подрамниках. Наконец Сорьель, выйдя из себя, крикнул: